Книга игоря сахарова секреты мастера скачать

У нас вы можете скачать книгу книга игоря сахарова секреты мастера скачать в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Боевой генерал умер в своей постели во сне. Пуля попала в висок, смерть наступила сразу. Смерть Рохлина шокирует своей безысходной нелепостью.

Нелепой кажется официальная версия, что он погиб от руки собственной жены Тамары, безропотно прожившей с ним куда более тяжёлые годы гарнизонной жизни. И нелепо не верить дочери, зятю и телохранителю покойного, уверенно утверждающим, что вдову, и без того душевно надломленную тяжёлой болезнью сына, вынудили взять на себя страшное преступление под угрозой расправы над домочадцами. Гибель настигла Рохлина в точке наивысших оборотов его политической деятельности. И надо, очевидно, начинать поиск причин трагедии там…[.

Они пользуются мощной техникой — вплоть до вертолетов. Их цель — древние курганы и забытые кладбища, где могут быть огромные ценности. Боевые реликвии для них — путь к обогащению. Серые кардиналы SATRip. Русская мафия SATRip. Авторский беспредел SATRip. Министр обороны Устинов — не выбрал ничью сторону и сел с противоположной стороны стола напротив Косыгина.

Первым делом я бы хотел заслушать Все читали отчет личного врача Леонида Ильича Чазова? Видел его по телевизору. Опять на него сигналы поступают от наших дипломатов. Директор его студии арестован КГБ. А после прилета побывал у Леонида Ильича и какой сюрприз — Брежнев в коме! Сколько это может продолжаться?? А то Руденко много о себе понимать стал. Георгий Карпович во всем разберется. Им на блюдечке подносят интернациональное движение в помощь Африке, американку, которая сможет сломать нарастающую международную изоляцию страны после событий в Грузии, а они доносы пишут!

Леонид в коме, Дмитрий Федорович — глава Мида кивнул в сторону Устинова — Привел западную группу войск в повышенную готовность, а вы покрываете этого бандита Селезнева! Есть подозрения причастности Селезнева к инсульту Леонида Ильича, пусть этим занимаются те, кому положено. Я, пожалуй, тоже воздержусь. Селезневым занимается Прокуратура, Руденко в пятидневный срок предоставить результаты расследования инцидента с Леонидом Ильичом.

Кстати, в четверг прилетает новый премьер-министр Италии Роберто Кальви. Посол неофициально довел до нас, что сеньор Роберто хочет встретиться с Виктором. Так что я тоже планирую участвовать в переговорах. Как формальный глава государства. А теперь, товарищи, нам надо решить вопрос с заменой Леониду Ильичу. Есть предложения по кандидатурам Пленуму? Михаил Андреич, ты что-то хочешь сказать? Уже сейчас понятно, что гидра мирового капитализма со всех сторон окружает страны Варшавского блока, а нации, вставшие на социалистический путь развития, подвергаются агрессии со стороны США и его сателлитов.

В этой напряженной международной обстановке, нашей стране, нашей Партии нужен лидер, который сможет не только воплотить в жизнь решения Съезда, но и дать отпор империалистам. Я хочу предложить кандидатуру Андрея Андреевича Громыко. Вы все его знаете, как идейного коммуниста, верного друга Леонида Ильича, большого специалиста в вопросах международных отношений. Я хочу предложить кандидатуру Григория Васильевича.

Он уже давно руководит Ленинградом. Доказал делом свою верность ленинским принципам, а также неоднократно продемонстрировал способности отличного хозяйственника. Воевал, имеет боевые награды. Его знают и уважают коммунисты не только Ленинграда, но и всей страны! Кто за Андрея Андреича? Кто за Григория Васильевича? Дмитрий Федорович ты опять воздержался?

И почему я не удивлен? Вынесем обе кандидатуры — а там как проголосуют. Это понедельник день тяжелый? А вот и нет. У меня теперь все дни тяжелые. Утро воскресенья началось с каких-то криков за окном. И еще раз, уже громче "Ви-и-итя!! Там приплясывая на морозе, стоит примерно десять девчонок и кричат, размахивая руками.

Войти в подъезд они не могут — Щелоков поставил по моей просьбе вневедомственную охрану. Но и покоя нам теперь не дадут. Нормальные дети в школу ходят, учатся, родителям помогают, а ты Дабы не выслушивать незаслуженную нотацию, я натянул потертые треники, схватил ведро с мусором, и как был в майке, вышел на лестничную площадку. Там курил в форточку наш героический сосед — Дмитрий Михайлович.

Капитан точно также был в трениках и полосатой тельняшке. Хорошо справа ему выдал. А этот Маккракен специально тебе в бровь бил? От американцев так и жди любой подляны. Помню в м году мы шли из Балтимора. Из порта наш сухогруз выводил буксиры. А чтобы ты понимал, корабль у нас был большой, неповоротливый. Для буксира же очень важно находиться чуть-чуть в стороне от движения судна, подправлять его курс, но ни в коем случае курса этого не пересекать, особенно если натянуты буксировочные канаты.

Капитан заднего буксира решил поставить своё судно практически перпендикулярно нашему курсу. Передние дернули, канаты натянулись. Задний буксир потащило, он черпанул бортом воду и затонул меньше чем за минуту.

Трое моряков успели выпрыгнуть, а вот двое в машинном отделении — так и ушли на дно вместе с судном. Наш капитан испугался, выбросил канаты, дал полный вперед. Хотел уйти в нейтральные воды. А спасением, мол, пусть занимаются два других буксира. Капитан застопорил ход, отдал якорь. Американцы высадили на судно вооруженных моряков. Потребовали, чтобы капитан отправился с ними на берег. А тот взял меня с собой.

Я старпомом работал, английский неплохо знал. В Балтиморе нас отвезли сначала в полицейский участок, а потом в суд. Мы, конечно, требовали консула, скандалили. Но пока дипломаты добирались из Вашингтона — судья нас просто взял и арестовал. Начали разбираться в чем дело. Пока суд да дело, мы сидим в кутузке, идут третьи сутки. С буксиром разобрались, а вот неоказание помощи в море Это по любым законам — преступление. И через день нас отпустили. Капитана потом судили в Одессе — условный срок дали.

За неоказание помощи тонущим. Был бы у нас тоже свой контрзаложник! Кто-то близкий к Циневу. Тогда и торговаться за Клаймича было бы намного проще. Я две недели не был дома — приезжаю, Москва — пустая. Только стройки к Олимпиаде везде. Прижали спекулянтов всяких, грузин с азербайджанцами. Чуть высунулись — капитан затушил окурок и выкинул в мусоропровод — Сразу по шапке. А то развели либерализм.

Всем хочет угодить, все у него в друзьях. Моя судьба висит на волоске — сейчас не время выдавать секреты. Впрочем, это уже "секреты Полишинеля". Если Брежнев в коме — скоро все об этом узнают. Пообщавшись с соседом и позавтракав, я позвонил в гараж МВД. Прикрепленная за мной "Волга" приехала через полчаса. Короткий рывок под визг девчонок в салон машины и мы едем по заснеженной Москве в ю городскую больницу. В приемном покое меня моментально узнают и зам.

Рядом сидит улыбается Зоя. Обнимая приятные выпуклости девушки, я чувствую, что назрел визит к Вере. А скорее всего к обеим. Ведь ничто так не укрепляет отношения, как интимная близость. Аккуратно, чтобы не заметил Леха, засовываю конверт с деньгами и короткой запиской в сумочку Зои. Надеюсь, она все поймет и правильно сориентирует "мамонта". Пока мы болтаем, возле палаты собирается медицинский персонал.

Медсестры смотрят на меня с восторгом, поочередно заглядывая внутрь. Делать нечего, идем в актовый зал, где уже поставлены лавки. По дороге расспрашиваю о здоровье Лехи. Рана заживает быстро, мне обещают выписать парня через неделю. Его кстати, опрашивали — приезжал следователь из милиции и узнавал подробности перестрелки "под которую попал в Нью-Йорке советский турист".

Ставлю себе в уме галочку — переговорить с Щелоковым. Меня все больше тревожит отсутствие Чурбанова и Брежневой. Они бы мои проблемы могли бы решить еще быстрее. Или теперь мне следует говорить "могли" в прошедшем времени? После совместной фотографии, я звоню Вере. Девушка дома и с радостью откликается на мое предложение о встрече.

Договариваемся сходить на каток на Патриарших прудах. Я прыгаю в "Волгу" и через полчаса уже взяв Веру за руку, наворачиваю круги на Патриках. Народу много, спасают нас от всеобщего внимания натянутые под нос шарфы. На улице подмораживает, падает слабый снег. Раскрасневшаяся Вера — чудо как хороша. Девушка прилично катается и даже умудряется меня подстраховывать, когда я теряю равновесие.

Накатавшись вдоволь, мы сдаем коньки обратно в пункт проката и я предлагаю прогуляться до съемной квартиры на улице Горького. Благо идти пешком четверть часа. Мы отпускаем "Волгу" и опять взявшись за руки, идем по заснеженной Москве. Я уже даже не припомню, когда я мог так спокойно отдохнуть в компании любимой девушки, не думая о судьбах Родины, политических интригах По дороге заходим в Елисеевский магазин. Точнее пытаемся зайти, так как сразу упираемся в большую очередь. В магазине выкинули красную рыбу и народ тут же встал за дефицитом.

Пришлось обходить здание магазина с другой стороны и сняв шарф, идти через подсобку. Выяснилось, что грузчики и товароведы тоже слушают группу Красные звезды и мы вышли из Елисеевского нагруженные деликатесами.

Вместе с красной рыбой нам завернули батон сырокопченой колбасы, банку черной икры, головку голландского сыра, тушку курицы, бутылку Цинандали. В соседней булочной, уже без какой-либо очереди, мы спокойно купили батон свежего белого хлеба. Мы вместе готовим не то поздний обед, не то ранний ужин.

В какой-то момент Вера обнимает меня сзади и произносит сакраментальное: Это главные фразы в жизни любой женщины. И тут нельзя ошибиться. Мы не можем оторваться друг от друга. Распаляясь, начинаем стаскивать одежду. Рвутся пуговицы, шуршит ткань, мы задыхаемся от страсти. Все происходит прямо в кухне. Я усаживаю Веру на стол, развожу ее ноги и это даже нельзя назвать проникновением.

Девушка подается вперед и громко стонет. Стол раскачивается и скрипит. Финишируем мы одновременно и с каким-то неземным наслаждением. Я буквально падаю на Веру. Девушка обнимает меня, гладит по потной спине. Вытеревшись и перекусив, мы включаем телевизор. По первому и второму каналу идут балеты "Жизель" и "Щелкунчик".

Не "Лебединое озеро", конечно, но как бы тоже намек. Я еще раз набираю "Чурбановым". Веверсам звонить нельзя — они и сами на прослушке могут быть. От нечего делать звоню Завадскому на съемную квартиру. На заднем фоне слышу музыку, громкий гомон голосов, смех Роберта. Сходу получаю предложение приехать на "квартирник" и "немного расслабиться".

Квартирники в это время называли "сейшенами". Название, конечно, пошло от джем-сейшена, но сейчас зачастую, ни о какой свободной игре на музыкальных инструментах речи уже не идет. Гораздо чаще все скатывается к банальной пьянке под прослушивание новых западных дисков, танцам и непременному обсуждению последних сплетен из мира западной музыки. Причем, именно сплетен, потому чтобы получить достоверную информацию молодежи было практически неоткуда.

Понятно, что меня ребята приглашали к себе в качестве свадебного генерала, и никуда я не денусь от рассказов о работе с мировыми звездами. Ну, так пусть лучше молодежь узнает это от меня, из первых уст, чем пользуется выдуманными кем-то слухами. А поскольку у наших ребят сейчас целая полупустая трешка на Куусинена, то им и карты в руки. Денег на застолье с меня брать отказались, а на мой вопрос "кто еще будет?

Пока Вера одевается и накрашивается, я без особой надежды вызваниваю такси. К моему удивлению таксопарк отвечает и высылает за нами машину. Похоже чистка Москвы от разных спекулянтов и привилегированных народностей пошла на пользу государственному извозу.

Не обязательно вызывать машину из гаража МВД — можно вполне комфортно пользоваться такси. Я вижу в окно, как к подъезду подруливает желтая "Волга" и зову Веру. Девушка выходит из спальни и у меня отпадает челюсть. В стильном жакете из черно-бурой лисы, в узких джинсах по последней моде заправленных в высокие сапоги и в белоснежном свитере с крупным скандинавским узором на груди.

И когда только успела привезти вещи на съемную квартиру?? Длинные волосы развеваются, тонкий аромат французских духов дурманит мне голову. Мы хватаем остатки елисеевских деликатесов, бутылку Цинандали и спускаемся вниз. Я открываю дверь "Волги", забираемся на заднее сидение. Сразу начинаем целоваться, словно мы только что не занимались любовью на кухне, а потом еще раз в душе. Молодой водитель хмыкает, бросая на нас взгляд в зеркало заднего вида, и мягко трогает с места.

Включает радио, наверное, чтобы не слышать нашей возни и везет нас по указанному мной при заказе адресу. В принципе, ехать по вечерней Москве нам не долго, но понятливый таксист явно не спешит, давая нам время, побыть друг с другом. Что ж, придется вознаградить такую понятливость по двойному тарифу. Зарабатывать авторитет у молодежи. А что касается Григория Давыдовича, я тебе обещаю — я его вытащу. Как настоящие звезды, мы появляемся у ребят с приличным опозданием.

Обнимаемся с Колей Завадским и Робертом. Сразу же попадаем за стол. Нас с Верой начинают представлять присутствующим. Крупный нос, темная кудлатая голова, чуть неряшливая борода — безо всяких представлений я узнаю Стаса Намина. Тот смотрит на меня со своим армянским прищуром, улыбается. Еще одна будущая селебрити — Сергей Беликов из Аракса. Известнейшая в будущем личность, и один из лучших молодых певцов — чего только его "Сентиментальная прогулка" на диске Тухманова стоит. Всего в квартире человек двадцать, причем люди постоянно уходят-приходят — входная дверь просто не закрывается.

Нас рассматривают с нескрываемым интересом и быстренько усаживают рядышком во главе стола. Нет, ну мы точно здесь в роли приглашенных знаменитостей! Тут же чья-то женская рука ставит перед нами чистые тарелки и рюмки, мужская наливает в эти рюмки коньяк, а симпатичная полненькая девушка накладывает на тарелки по горке вездесущего оливье и вручает вилки.

Вера вдруг спохватывается, что в наших пакетах отнесенных Колей на кухню, есть елисеевские деликатесы и вино. Какая же у меня хозяйственная девушка! Но Веру тут же успокаивают тем, что еды на столе пока полно, и до красной рыбы с икрой очередь обязательно тоже дойдет. Выпив за знакомство, все снова возвращаются к еде, но тишины за столом здесь нет и в помине. Все о чем-то весело переговариваются, перебрасываются через стол фразами, при этом посматривают на нас с Верой с немым ожиданием в глазах.

Из-за этого я чувствую себя немного неудобно. Мало того, что пришлось выдержать укоризненный взгляд Завадского после первой рюмки, так и роль приглашенной знаменитости явно придется отрабатывать.

А я ведь знал на что шел. Спиртное убирает скованность в общении, и гости, поняв, что мы с Верой не так уж голодны, начинают осторожно задавать нам вопросы. Никто не может сравниться с ним по популярности. Как бы не менялись музыкальные стили, какие бы новые группы не появлялись на музыкальном небосводе, Леннон — супер-звезда, и звезда на все времена, для всех поколений.

И это притом, что он еще жив и здоров, с момента написания лучшей песни Ленона "Imagine" прошло уже долгих восемь лет, а английский язык наша молодежь в большинстве своем знает пока через пень колоду.

Предел их возможностей — чтение и перевод текста со словарем. Эту странную формулировку власти даже не стесняются вносить в официальные анкеты. И это после шести лет изучения в школе и трех в институте. Плачевный, однако, результат, многим потом придется учить языки заново Рассказываю про Леннона, про роль Йоко Оно в развале Битлз мягко говоря преувеличенную.

Меня спрашивают про их сына Шона Джон показывал мне фотографии семьи на концерте в Нью-Йорке , народ даже интересуют такие подробности как запрет Леннону на проживание в США эта тема ставит меня в тупик. Вопросы сыпятся без остановки, в комнате становится так душно, что приходится отрыть окна.

В доме ребят постоянно появляется кто-то новый, еда, как таковая, уже мало кого интересует. Народ только общается и между разговорами потягивает спиртное. Но сильно никто не набирается. Компания собралась совершенно разношерстная, и как это умещается в понятие "свои" мне пока не понятно. Видимо друзья приводят своих друзей, а те своих и так до бесконечности.

Есть здесь музыканты, есть актеры, некоторые еще только учатся в Щуке или Гнесенке. Рядом со мной сидит Александр Шилов. Тридцатишестилетний портретист — будущий народный художник СССР и классик соцреализма — пытается убедить своего соседа в величии Через час таких "светских" бесед с застольем уже покончено, и вся компания дружно перемещается в другую комнату, где у парней устроена небольшая своеобразная студия. Видно, им обоим и дома спокойно не сидится, заняться по вечерам особо нечем, поэтому свободное время тоже посвящено любимому делу.

Первое любопытство гостей удовлетворено, и разговор понемногу переходит с Нью-Йорка на творчество Красных звезд. Нас начинают уговаривать исполнить что-нибудь вживую. Под словом "что-нибудь" в первую очередь естественно подразумевается "We are the World". Сингл еще не выпущен даже в США, а в Москве по рукам ходит магнитофонная запись самого отвратительного качества, сделанная какими-то умельцами то ли с телевизора, то ли с радиоприемника.

Можно себе представить, что это за запись Роберт с Колей вопросительно смотрят на меня, и я, вздохнув, согласно киваю. Парни шустро ставят на магнитофон бабину со студийной записью минусовки, и мы вчетвером начинаем петь первый куплет. Народ слушает, затаив дыхание. А уже второй припев, не выдержав, подпевают все вместе — и у кого есть голос, и у кого со слухом полная беда. Стоит нам закончить, как комната буквально взрывается аплодисментами.

Меня тут же окружают, хлопают по плечу, восторженно заглядывают мне в глаза и жмут руки. Количество людей в квартире уже зашкаливает. Приходится открывать окна и во второй комнате. Внутрь врывается морозный воздух. Что-то мне в нем кажется очень знакомым, но я не могу понять что именно. Узкие глаза, упрямо выдвинутая вперед челюсть, ниспадающие на плечи волосы, узкая полоска усов над верхней губой.

Очень хотел с тобой познакомиться. Цой протягивает мне партитуру и тетрадку со словами. Лет 16, 17 лет?? Кажется, играет на бас-гитаре в группе "Палата N 6". Дальше будет "Гарин и Гиперболоиды" и только потом "Кино". Если бы не трагическая и внезапная смерть в м году в автокатастрофе, то у нас был бы собственный Леннон.

Да, о чем я?! У нас уже есть собственный Леннон — певец, чьи песни станут символом эпохи. А если Перестройки не будет?? Вернее так, Перестройки не будет! Яковлев останется послом в Канаде. Неужели мы останемся без "Перемен"?? А "Группа крови на рукаве"?? Ведь и Афгана не случится. Цой с Завадским удивленно смотрят на меня. Молчание становится странным, вокруг постепенно смолкают голоса, к нам оборачиваются все присутствующие.

Я вижу краем глаза, как встревоженная Вера пробирается сквозь толпу. В голове сумбур, внутри нарастает протест. Ведь за все надо платить и за миллионы жизней тоже. Не будет Афгана и Перестройки, не появится гениальных песен Цоя. На нашем небольшом концерте присутствует талантливый ленинградский певец Виктор Цой. Я уверен, что он станет звездой советской эстрады. Вижу, как люди недоуменно переглядываются, да и сам Цой выглядит ошарашенным.

Чтобы вы запомнили этот момент, я сейчас спою новую песню, которую написал на днях. Посвящаю ее Виктору Цою. Я ставлю на стол стул, взбираюсь наверх. Меня окружают десятки лиц. Вера волнуется, закусила губу. Не зря же я столько учился на даче Брежневой. Мне не нужен Айфон. Ноты и слова к этой песни знает вся страна. Глаза у людей становятся квадратными. У нас эпоха застоя на дворе! У некоторых в буквальном смысле отпадают челюсти.

А вот глаза Цоя сияют! Своим музыкальным "выстрелом" я попал ему в самое сердце. Рок — это его жизнь. И какая бы не была дальше история страны, он нам подарит десятки гениальных песен. Мне никто не подпевает. Все настолько ошарашены, что глаза стекленеют.

Последний припев приходится также исполнять одному. Поздно вечером я отвожу Веру домой и еду обратно к себе на го года. Перебираю в памяти события прошедшего вечера. Я привык петь с группой в студии, привык петь со сцены, когда зрители находятся от меня на значительном расстоянии за рампой. А вот сегодня они были совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Было в этом что-то такое А как они рвали меня на части после Перемен! Два раза на бис, переписать слова и музыку С утра я встал поздно, но зато бодрым и деятельным.

На холодильнике меня ждала записка от мамы: Не забудь заехать в школу, получить задания для экстерната. Тебя разыскивал Григорий Васильевич! Снизу был приписан номер телефона, по которому я мог найти Романова. Делать было нечего, пришлось звонить.

Трубку подняла какая-то женщина, которая представилась домохозяйкой. Ничего страшного, "поймаю" его позже. Позавтракав, я оделся и вышел на улицу. Точнее сначала выглянул из подъезда. Набег фанаток закончился, можно спокойно выходить.

Несколько кругов и рывков по подворотням. Теперь можно и зайти в гараж. Тут не только закопан клад генерала, но и спрятан айфон. Ведь если квартира на прослушке — кто мешает ее обыскать пока никого нет дома? Час пролистать поисковые запросы. Что-то запомнить, что-то заучить наизусть.

Например, биографии лидеров страны. Основные события, что должны произойти. Спрятать обратно айфон и быстрым шагом в школу. Песня про Африку отличная. Твою, кстати, инициативу помощи голодающим обсуждали на комсомольском собрании. Наша школа будет участвовать. Соберем учебники на английском и французском, отправим в африканские страны, ставшие на социалистический путь.

А там этими учебниками печки растапливать будут. И вот все у нас так. На момент распада СССР страны третьего мира задолжали нам около млрд. Большую часть эти кредитов пришлось списывать уже России — так как платить по ним никто не собирался. На такие деньги можно провести реиндустриализацию всей промышленности. Отгрохать передовые предприятия по всей стране. Нам же надо вооружить за свой счет негров "Калашниковыми", возвести им плотины и шахты Ладно, бы помогать как Кубе или Вьетнаму.

Взамен — военно-морские базы, станции слежения. Отгружают деньги просто так, каким-то только появившимся африканским странам и просто под обещания строить социализм. Строители закладывают новый корпус. Твои одноклассники написали послание комсомольцам будущего. Хотят заложить письмо в капсуле в основание фундамента.

Ты теперь лицо нашей школы, не подведи! Пришел за заданиями для экстерната С другой стороны на доске почета висишь? Отрабатывать пришлось на морозе. Школьники старших классов построены буквой П рядом с будущим корпусом и небольшой трибуной. Нам выдали каски, красные повязки на предплечья. Из красного уголка принесли флаг. Сначала говорила директора школы. Призвала нас быть верными учению Ленина и пронести любовь к Родине сквозь всю свою жизнь.

Затем пару слов произнесла классная руководительница и комсорг. Все это снимала разъездная бригада из Останкино, которую возглавлял крупный мужчина с окладистой бородой. Наконец, ход дошел до меня. Мне дали капсулу, на которой было выгравировано "Вскрыть в столетие советской власти".

В ней лежало письмо, написанное ровным ученическим почерком. Я достал документ, расправил. Больше лежать было нельзя — шум моторов уже перекрикивали возбужденные, охрипшие голоса; с северо-запада двигалась цепь загонщиков с факелами, и оставалось бежать на юг, через сочащееся талой водой поле.

Нужно решаться, пока не рассвело — с первым же лучом открытое пространство станет непреодолимым. Он вскочил, миновал пролесок и побежал по полю, увязая в грязи, обрастая скользкими глинистыми комьями, отчего бежать становилось тяжелее, хотя стоявшая в лунках и бороздах вода обнадеживала: Поскользнувшись в очередной раз, он зачерпнул пригоршню воды, смыл разгоряченное лицо, жадно напился, а как только поднял голову, увидел мелькание факелов в зарослях кустарника.

Еще несколько минут спасительная темнота будет скрывать его, еще остался один потаенный уголок, за которым — густой ельник, только нужно проползти, преодолеть на четвереньках эти двести метров, не потеряв веру в спасение.

Он бежал уже вторые сутки. Силы были на исходе. Он падал, метр за метром преодолевая расстояние — где ползком, где короткими перебежками, не позволяя себе думать о том, что ждет его в случае, если свершится чудо и удастся вырваться из заведомо замкнутого круга, в котором пристреляна каждая кочка, учтены все лазейки, приняты во внимание все просеки и звериные тропы.

Все оказалось рассчитанным точно: Именно там, в глухом и, как казалось, безлюдном ельнике его поджидали. Он встал в полный рост, инстинктивно закрыл лицо руками, наверное, зная, что сейчас раздастся выстрел, за которым наступит могильная тишина.

Сейчас смерть для него была бы блаженством, мучители решили продлить его земное существование: Фрол Неледин испуганно открыл глаза — приснилось нечто ужасное, что именно, он забыл тут же и долго лежал на влажной постели, силясь сообразить, где он и что произошло накануне. Когда наконец глаза привыкли к темноте, взору предстал щелистый дощатый потолок, лампочка, свисающая на кабеле, дотлевающие угольки в печи и их отражение в батарее пустых коньячных бутылок.

Он лежал на широкой старинной кровати с лакированными деревянными спинками, стоявшей у плотно закрытого ставнями окна. Он на даче ее родителей где-то неподалеку от Рязани… кажется, на Оке.

Она разговаривала с кем-то по сотовому телефону. Фрол потянулся к стулу, на котором валялась его одежда, достал из кармана часы. Тщетно старался вспомнить, какой сегодня день.

Кажется, они заявились сюда по пьянке в воскресенье вечером. Нет, в понедельник, точно: Кому такое на трезвую голову могло прийти — в апреле-то? Еще листва как следует не распустилась, и дачи стояли мокрые, сплошь заколоченные досками. Скрипнула дверь, и появилась Нинка с керосиновой лампой, замотанная в старый плед, взлохмаченная — такую во сне увидишь, не проснешься.

У нас выпить осталось? Он пошарил рукой под кроватью, нащупал бутылку с коньяком, протянул ей. Нинка хлебнула из горлышка, тряхнула головой.

Предки из Питера вернулись, да не одни, а с целой делегацией. У них там дочернее предприятие, я тебе говорила. Я сказала, что ночую у Наташки. Это моя двоюродная, здесь неподалеку в Новоселках живет. Торчать здесь до десяти в его планы не входило; не говоря о нежелательной встрече с ее родителями, предстояла работа: Нинка отрубилась, в тишине раздавалось сонное посапывание.

Заявятся родители — неприятностей не оберешься. Ты Наташке-то позвони, предупредить надо. Фрол подумал, что он не первый, кого эта любвеобильная практикантка журфака затащила сюда; от этой догадки, выпитого коньяка, пресыщения любовью ему стало не по себе.

Он поднял с пола целлофановый мешок, стал складывать в него пустые бутылки. Сейчас налево — мимо автобусной остановки, а там все время на восток. Пройдешь через лес по тропинке — она широкая, сразу увидишь — и выйдешь на трассу. На попутке доберешься, я так сто раз ездила. Было еще темно, промозгло. Ноги скользили по жиже на старом асфальтовом покрытии в выбоинах и трещинах; за спиной оставался дачный поселок.

Белошеино… или Белошапкино — и названия-то Фрол не запомнил. Занесла нелегкая на крыльях любви, точнее сказать — похоти. Ни души, ни звука. Он дошел до автобусной остановки, увидел справа от шоссе приземистые корпуса фермы, чуть левее впереди — черную стену леса. Конец населенного пункта, дальше дорога забирала вправо, тянулась через поле, за которым, похоже, и была Ока; лес и тропинка оказались на восточной стороне, там небо светлело на глазах.

Серое безжизненное пространство, черные кубики домов с замшелыми крышами, мрачный бесцветный пейзаж навевали тоску.

Фрол помнил, что ушел, не заперев дверь, и Нинка наверняка не догадалась задвинуть засов — уснула мертвым сном. Метров через сто он окончательно успокоился; согревали воспоминания о проведенных сутках беззаботных утех. Практикантка оказалась без комплексов — пила стаканами и даже фотографировалась обнаженной. Правда, просила пленку без нее не проявлять и снимков не печатать. Велик был соблазн отпечатать классные снимки — кто знает, что запоет, когда протрезвеет. Заберет пленку и выбросит.

Решить окончательно, что делать с пленкой, Фрол не успел: По периметру огромной поляны, выбрасывая из-под массивных колес комья грязи, мчал тяжелый грузовик с выхлопной трубой на кабине, из которой валил сизый дым.

В кузове стояли, обняв друг друга за плечи, какие-то люди и, пытаясь удержаться на ногах, громко орали. По всему, были они изрядно пьяны. Грузовик стал забирать влево; ближний к нему мотоцикл приостановился, и тут Фрол увидел, что к буксирному устройству привязан канат, на другом конце которого — предмет, волочащийся по грязи, темный и неясный, издали похожий на бревно или на тушу какого-то животного.

Именно по обеим сторонам этого предмета ехали мотоциклисты. Поначалу Фрол ничего не понял, потом решил, что молодчики выехали на пикник, но это было нелогично: Кавалькада стала приближаться, он увидел карабины в руках парней и подумал, что это охотники открыли сезон — завалили, должно быть, первого кабана и совершают теперь ритуальный обряд. Когда супертягач с четырьмя ведущими колесами проезжал по его стороне, Фрол осторожно выглянул из-за дерева.

Потные, неистовые, в диком наркотическом восторге лица молодчиков, такие же, как у мотоциклистов, кожанки с меховыми воротниками, оружие, неразборчивый хор голосов, силящихся переорать рев дизеля и мотоциклетных моторов, наводили страх.

Но все это было ничем по сравнению с предметом, волочившимся по перепаханной тяжелыми колесами земле. Жаркая волна окатила Фрола Неледина с головы до ног, ставших вдруг тяжелыми, словно бетонные сваи.

Он отпрянул за еловый ствол, прижался щекой к мокрой коре. Он пригнулся, метнулся в чащу — назад, перпендикулярно крайней от леса борозде, но вдруг что-то заставило его остановить бег, броситься за можжевеловый куст и залечь. Он боялся дышать, чувствовал, что сердце вот-вот выскочит, проломив грудную клетку. Это же муляж… манекен!.. Ничего из попытки самообмана не получилось. Все это заняло минуту.

На дне сумки оказался дюралевый телескопический штатив — четырехсотмиллиметровым объективом с рук не снять. Мотоциклетные моторы заглохли, слышалось лишь злобное порыкивание стоящего дизеля; человек восемь столпились над трупом, возился с буксирным замком водитель машины. Фрол выполз из-за укрытия, подобрался к краю поляны как можно ближе. Два дерева попадали в кадр, сужали его, но передислоцироваться Фрол не рискнул, установил фотокамеру и стал снимать. Удар мертвого тела о доски произвел на него убийственное впечатление — большее, чем если бы его самого ударили по голове.

Парни на поляне оживились вдруг, снова оседлали тяжелые мотоциклы — теперь уже по двое на каждом, остальные выбрасывали на пальцах, кому лезть в кузов, а кому — в кабину, хлопали друг друга по кожаным спинам и пили, перебрасывая друг дружке бутылку; все это Фрол снял тоже. Оставался еще десяток незаснятых кадров, когда один из молодчиков неожиданно резко обернулся и замер, как показалось Фролу с расстояния в сто метров, пристально глядя прямо на него.

Быть может, блеснул объектив? Во всяком случае, дальше искушать судьбу он не стал, на четвереньках дополз до куста, за которым оставил сумку, уложил в нее аппаратуру и штатив. Пронзительный свист, приближение мотоциклов, гортанные команды заставили его форсировать отход. Фрол мчался во всю прыть, зная, что его ждет участь того несчастного в кузове в случае, если не сумеет удрать. Никакие слова и действия, никакие обещания хранить в тайне то, чему он стал свидетелем и что почти рефлекторно, безотчетно запечатлел на пленку, не спасут его от смерти.

Он бежал и бежал, как никогда, ибо никогда ему не приходилось бежать наперегонки со смертью. Мелькали стволы деревьев, увязали в мокром мхе тяжелеющие с каждым шагом ноги, горячечное дыхание мешало слышать то, что творилось позади; на пути попался глубокий и длинный овраг, и Фрол, не раздумывая, скатился в него.

Упав на корточки, он отдышался и прислушался… Крики и выстрелы слышались в противоположной стороне, далеко, но преследователи могли рассыпаться по лесу, покидать еще более углубившийся овраг с водой по колено рано. Через полчаса он вышел на открытое песчаное пространство, походившее на отработанный карьер. По ту сторону пологого откоса виднелась серая лента шоссе, огражденная длинным рядом стройных, побеленных до половины тополей, между которыми мелькали разноцветные точки мчавшихся в обе стороны автомобилей.

Сбывалась мечта о теплой кабине, появился шанс на спасение. В Москву он приехал к часу дня — опоздал на электричку в Коломне, но это было даже хорошо: Почти час прошел, пока добирался с Казанского вокзала на Сущевский вал, до редакции. Рудинская — это Нина, но не говорить же было, что она мается с похмелья на даче предков в Белощапове.

Фрол влетел в ю комнату, где работал его приятель Стас Хижняк, но того не оказалось на месте. Разве вы не вместе…. Вы деньги на подарок будете сдавать? Фрол пошарил но карманам, достал тощий замусоленный бумажник. Всего там было три сотни, две из них он отдал добровольной активистке. Сотню он забрал назад — не помешает. Иди ешь, я тут часок поработаю, мне в ВВЦ к четырем надо, разберусь пока со своими пленками.

Эдик снял халат в желтых разводах. Фролу отказать он не мог, потому что был обязан ему многими премудростями в обработке пленки и печатании фотографий. Сам он был из числа абитуриентов-неудачников, Григорий Ефимович Мартинсон пристроил его сюда, и Эдик осваивал профессию на практике, так что опыт и теоретические азы, почерпнутые Нелединым во ВГИКе, очень помогли ему закрепиться на этом месте.

Как только за ним захлопнулась дверь и в замке провернулся ключ, Фрол достал из сумки фотокамеру, перемотал пленку; через десять минут она уже крутилась в проявочной машине. Он прикурил сигарету из оставленной лаборантом пачки свои у него кончились еще на коломенской платформе и принялся вставлять в камеру чистую кассету. Всего в сумке оставались две такие. А было четыре… третья крутилась в барабане, на четвертой он запечатлел дачу Рудинских и голенькую Нинку, на нескольких кадрах они были даже вдвоем — снимал автоспуском… Фрол защелкнул крышку, уложил камеру в гнездо.

Тошнотворно засосало иод ложечкой, екнуло сердце, и по спине пробежал озноб — еще до того, как он осознал происшедшее. Фрол опустился на кресло-вертушку, выгреб на стол содержимое сумки, растерянно похлопал себя по карманам… Нет, нет… одна — в барабане, другая — в камере, третья — новой, нераспечатанной коробочке.

Стал восстанавливать все по кадрам. В памяти вспыхнула мшистая кочка, оранжевая коробочка, черный пакетик из плотной, светонепроницаемой бумаги, в котором он обыкновенно носил новые кассеты. Минут пять он сидел неподвижно, тупо глядя в пол, покрытый стертым линолеумом. Проклиная все и вся, Фрол неверными, ослабевшими руками извлек проявленную пленку, включил матовую подсветку на монтажном столе и спроецировал изображение на экран размером с том энциклопедии.

Все тренированны, пьяны, жестоки, всех объединяет какой-то единый садистский порыв, азарт в кубе, безотчетный, если азарт вообще может как-то классифицироваться. Чуткая профессиональная камера поймала-таки момент, когда тело в комьях грязи и обрывках совершенно неопознаваемой одежды взмыло над кузовом за долю секунды до кошмарного удара, так поразившего Фрола. Он и сейчас слышал этот удар трупа о деревянный настил; казалось, он никогда не избавится от этого ни с чем не сравнимого звука….

Время обеденного перерыва пролетело, как одна секунда. Ключ в замке провернулся, и в лабораторию вошел Эдик с недопитой банкой пива в руке. Фрол быстро свернул в рулон пленку, положил ее в пластиковый пакетик и спрятал в сумку. Этот вопрос остался без ответа. Не чувствуя пола под ногами, Фрол дошел до лифта, оттуда вывалилась компания сотрудников во главе с именинницей Палехиной.

Поздравить ее хотя бы для проформы Фрол, ко-нечно, не догадался; упоминание о Ниночке и вовсе повергло его в нокдаун. Неосознанно расскажет, где я живу и работаю… Предупредить?.. Впечатление от увиденного, страх тебя гложет.

Станут эти наколотые и упившиеся до умопомрачения ублюдки пленку проявлять, как же! Еще была потаенная надежда на то, что он отдал эту пленку Нинке или она сама изъяла ее из сумки, поднявшись раньше его. Ну да, да, конечно! Так оно скорее всего и было. Нужно позвонить ей и спросить. Он зашел на почтамт и позвонил по межгороду, но молчание было ему ответом; ничем не увенчался и звонок Рудинским домой.

Предки с компанией давно должны были приехать в Белощапово; и у них, и у нее сотовые телефоны, как же может быть, что никто не слышит звонка? Он то успокаивал себя, то настраивал на худшее. Пленка с ужасающими кадрами зверской расправы над неизвестным прожигала душу, мешала возвращению в реальность. Решение оказалось спасительным, он даже поразился, с какой легкостью выстраивались в логической последовательности действия, будто он обдумывал их заранее или был матерым резидентом: В другое время он бы обязательно ответил какой-нибудь колкостью, типа: Сигареты вполне могли оказаться напичканными наркотиками, но женщина не сочла нужным выполнять функцию контролера за свою никчемную зарплату.

Еще минут пять понадобилось, чтобы вывести печатными буквами адрес: Когда же он, расплатившись за отправку бандероли, покинул помещение и оказался на шумном проспекте Мира, то испытал такое облегчение, словно все, что с ним произошло в последние сутки, привиделось ему во сне. Прикурив, Фрол поднес к пламени зажигалки квитанцию о почтовом отправлении, взглядом проводил горящий клочок бумаги до урны и зашагал к Выставочному центру.

Из машины вышел Каменев, запер дверцу на ключ и устало поднялся по ступенькам в офис. Хотя, должен тебе сказать, что евреев с оружием в Москве не меньше, чем в Израиле. Тем более что это известие ее не огорчит и не обрадует. Во-вторых, ее нет дома, и я уже начинаю сомневаться, что мы получим остальную сумму. Если это все, что тебе удалось установить к этому часу, то, боюсь, на вечернюю рюмку ты не заработал, Саныч. Если у тебя память не отшибло, то ты помнишь кадровые перестановки в органах после путча?

Тогда многие дела пересматривались, такого говна из тюрем наотпускали, что до сих пор разгрести не можем…. Прекратил пить — и стал скучным, как завязавший алкоголик. Если тебе про алкалоиды неинтересно, слушай про Богдановича. Вот оно… Следователь Донец направил дело на пересмотр…. Каменев глубоко вздохнул и посмотрел на напарника, как на нерадивого ученика:.

Богдановича осудили по сто семнадцатой, части два, предусматривающей изнасилование, сопряженное с угрозой убийством. Донец решил, что для применения этой части было недостаточно оснований, направил дело горпрокурору Шорникову и в соответствии с частью три статьи триста восемьдесят четыре УПК потребовал отменить приговор суда, что и было сделано: У потомственного торгаша Богдановича ничего не конфисковали, а значит, сработали деньги, которые он наворовал.

Нежин засмеялся так, что смех его был слышен даже Каменеву, звучно отхлебывавшему горячий чай и выплевывающему чаинки. Да вы что, не читали, что ли?! Ну, ребята, вы даете! О них, можно сказать, вся Европа говорит, а они и ухом не ведут!

Каменеву привет, я больше вам, дуракам, ничего не скажу: Надо смотаться на какой-нибудь вокзал и купить эту газету, а то я человек мнительный, до утра не засну. Дела его в тамошнем отделе кадров не сохранилось, завмаги с тех пор раз пять поменялись, но я все же нашел старожилку — менеджер по продаже Андреева помнит Богдановича и в принципе неплохо о нем отзывается.

Проработал он там недолго, оттуда перешел в гастроном на Каширском шоссе, теперь там супермаркет. Дело в архиве райторга есть, но судимость в нем уже не фигурирует — якобы в период с восемьдесят седьмого по девяносто второй он работал или, точнее сказать, служил вольнонаемным в четыреста пятьдесят шестом управлении торговли.

Я, конечно, навел справки в Главном военном управлении торговли в Хрустальном переулке, и оказалось, что четыреста пятьдесят шестое базируется в Ленинске и обслуживает космодром Байконур. У тебя алкалоиды не вырабатываются внутри. Пошли домой, ну его в задницу! Устал я и не пил со вчерашнего вечера. Батарейки садятся без алкалоидов. Решетников в последний раз позвонил Кире Богданович, но тщетно. Они опечатали сейфы, включили сигнализацию, сдали офис под охрану. Я разговаривал с его помощником, который подвозил ему документы к поезду.

И для чего этому торгашу понадобилось вступать в эту партию. Может, я и сам в нее вступлю. Как раз то, чего этой стране не хватает. Разболелось плечо, он вспомнил, что сегодня обещал показаться хирургу, но до сих пор рана не давала о себе знать.

Что ни говори, а возраст на состоянии организма сказывается. Тем более на таком потрепанном организме, испытавшем нары и свинец, побои и наркотики. Оставалось только удивляться, как еще выдерживает сердце. Проезжая мимо станции метро, вспомнил о звонке Нежина. Добравшись до своей квартиры, Викентий включил в прихожей свет, опустился на обувной ящик и нетерпеливо стал перелистывать страницы.

На восьмой полосе был помещен портрет Женьки Столетника с какой-то девочкой на руках, рядом большими буквами напечатан заголовок статьи: От волнения у Решетникова заслезились глаза. Он протер их рукавом и стал читать.

Путешествие семейства Марше по родине Келлера и Песталоцци едва не обернулось трагедией. В поисках принимали участие все подразделения кантональной полиции, пограничный департамент Швейцарии, а также полиция Франции и частное детективное агентство Кристиана Марселена, куда обратился убитый горем отец пропавшей девочки.

По стечению обстоятельств, по инициативе г-на Марселена в Париже проводилась конференция Международной ассоциации частных детективов, на которую съехались представители более десяти европейских стран. Все они подключились к поиску, предлагались самые различные версии — от политической акции до банального киднеппинга.

Дело оказалось куда более запутанным, чем предполагали детективы. Полетт родилась у Жюльена и Жаклин Марше в Мельбурне. Жаклин погибла в автокатастрофе, когда дочери исполнилось восемь месяцев.

Наблюдательная г-жа Валерия обратила внимание на азиатский разрез глаз девочки. Жюльен сказал, что девочка похожа на мать, хотя ни одной фотографии Жаклин в доме не оказалось. Предоставив ей заняться материалами, касавшимися гибели Жаклин, детективы немедленно выехали в Граубюнден, чтобы узнать как можно больше обо всех, кто останавливался в окрестностях в день похищения девочки. Немецкий детектив Вальтер Шуман и его австрийский коллега Вольфганг Юнгер вызвали на откровенный разговор Жюльена Марше.

Он рассказал о подметных письмах, которые ему случалось получать незадолго до исчезновения дочери. От г-на Марше требовали сведений о транспортировке урана к месту предстоящего взрыва и списки лиц, ответственных за проведение испытаний. По словам Жюльена, он не придал угрозам значения. Это обстоятельство и данные, которые прислал из Парижа немецкий сыщик, показались Кристиану Марселену связанными между собой: Разумеется, человек, разыскиваемый Интерполом, не стал бы держать девочку при себе, скорее всего в его задачу входило лишь похищение, и действовал он не один.

Бармен в Базеле опознал террориста по предъявленной фотографии и заявил, что видел его вместе с человеком, проживавшим в отеле неподалеку от Банка международных расчетов. Только на следующий день в департамент полиции пришло сообщение: Хьюман, выдававший себя за Жака Жанэ, пересек границу Испании, откуда самолетом направился в Абиджан вместе со своей восьмилетней дочерью Кэтрин.

Тем временем его супруга обнаружила в газетах за год сообщение об автомобильной катастрофе, в которой погибла мать пропавшей девочки. Судя по фотографии погибшей, она была эффектной блондинкой, восточными чертами ее лицо не отличалось, и с маленькой Полетт у нее не было ничего общего. Г-жа Столетник запросила в библиотеке имени Тургенева мельбурнские газеты, относившиеся ко времени рождения Полетт, и обратила внимание на публикацию об участившемся похищении младенцев в Таиланде.

Директор мельбурнской штаб-квартиры Интерпола высказывал подозрения, что они экспортируются в богатые американские семьи через Австралию. След Барни Хьюмана в Абиджане терялся. Посовещавшись, детективы Столетник и Марселен вылетели в Мельбурн.

Здесь они нашли семью, которая помнила Жюльена и Жаклин Марше, проживавших в девяностом году в одном из прибрежных пансионов в Сиднее. Добравшись до пансиона, детективы обнаружили на террасе труп хозяйки.

И дело Киры Богданович показалось ему таким мелким, ничтожным по сравнению с международными приключениями шефа, что он тут же забыл о нем и вскоре уснул как убитый. В шесть часов утра он выехал в Малаховку, некогда бывшую дачным поселком, а теперь разросшуюся до размеров самостоятельного города приблизительно в пятидесяти километрах от столицы по Рязанской ветке.

О том, что у Богдановичей есть дача, трудно было не догадаться — ее просто не могло не быть у торгаша такого масштаба. Разговор происходил во внутреннем дворике магазина, рядом со служебным входом. Двое рабочих разгружали фургон с какой-то импортной продукцией. Решетникову ничего не стоило справиться о даче Богдановича в самой Малаховке, но он смекнул, что путь через этого вымогателя короче и безопаснее: Был бы я из милиции, не стал бы справки окольными путями наводить.

А киллеру по супермаркетам светиться — себе дороже. Срок вместе тянули, понял? Там придется спросить, я номер забыл. Неказистая дачка, в два этажа. Первый из камня, второй из дерева. Она там одна такая…. Речка хоть и была охвостьем Москвы-реки, но больше походила на ручей, а дача Богдановича и в самом деле оказалась похожей на другие дома.

Создавалось впечатление, будто поначалу у строителей были совершенно иные намерения: Едва ли у Богдановича кончились деньги, скорее верхняя часть дома, крытого пластиковой черепицей, предназначалась для отвода глаз: По закрытым ставням, заколоченным воротам, отсутствию машин во дворах Решетников понял, что в соседних домах никто еще не живет, наверняка они находились под охраной.

Стоило бы спросить у сторожей, как давно появлялся хозяин, но, побродив по поселку, Решетников таковых не обнаружил. Успокоив себя тем, что нарушает неприкосновенность жилища, выполняя поручение клиентки, он еще раз позвонил ей из машины и, не дождавшись ответа, перелез через забор. С крыши пристройки можно было попасть в дом, если влезть в треугольное окошко мансарды — единственное, не забранное ставнями.

Убедившись в своем полном одиночестве на обозримом пространстве, Решетников вернулся к пристройке, подтянулся, уцепившись за балку, и вскарабкался наверх. Осторожно, чтобы не продавить ботинками черепицу, приставными шажками добрался до окошка, всмотрелся в темноту, но ничего, кроме деревянного края стола и обнесенных вагонкой стен, не увидел. Дверь с обыкновенным врезным замком, сквозь которую наверняка можно было проникнуть в основное помещение, притягивала как магнит.

На наружной раме оказались шпингалеты, внутреннюю удерживал единственный крючок. Окошко было узким, но и Решетников мощной комплекцией не отличался, пришлось разве что снять пиджак.

Даже беглого осмотра чердака оказалось достаточно, чтобы убедиться в отсутствии чего-нибудь, заслуживающего внимания: В нос ударил запах сырости, мышей и гнилых яблок. Лестница спускалась в сенцы.

Одна из дверей вела во двор и была заперта на засов, другая — в комнату. Несмотря на наличие замка, она оказалась незапертой. Камин, тахта, буфет с посудой, накрытый клеенкой круглый стол с керамической вазой посередине представляли убранство помещения, служившего гостиной. Решетников поводил лучом по стенам, обнаружил счетчик с вывинченными пробками, несколько дешевых картин в лакированных рамах, представлявших интерес только потому, что какая-нибудь из них могла закрывать нишу или сейф.

Он решил отложить детальный осмотр на потом, но перед тем как переступить порог гостиной присел и направил луч по полу вскользь — в направлении внутренней двери с матовым рифленым стеклом. В косо падающем свете виднелась едва различимая гладкая дорожка, рознившаяся от припорошенной пылью и песком остальной поверхности пола — словно кто-то прошел, протащив за собой сухую половую тряпку. Решетников еще раз осветил сени, но никакой тряпки не обнаружил.

Стараясь не наследить на вытертой полосе, он прошел по скрипучему полу и толкнул дверь. У противоположной стены под окном стояли две широкие кровати, составленные рядом и застеленные одним плюшевым покрывалом. Поперек кровати навзничь лежало тело женщины с залитым кровью лицом.

В откинутой руке ее был зажат пистолет. Далекий заунывный вой нарастал, превращался во все более узнаваемый звук реактивных турбин самолета, грозивших развалить поселок, сверху, должно быть, походивший на театральные декорации из крашеной фанеры, а потом, достигнув апофеоза, рев этот стал исчезать, пока вовсе не растаял в заоблачном далеке. Видавший виды Решетников почувствовал, как захолонуло сердце, а к горлу подступила тошнота.

Он опустил фонарь и, закрыв глаза, прислонился к стене. Простояв так несколько минут и лихорадочно соображая, как поступить, не нашел ничего лучшего, чем вернуться в сени, подняться по лестнице и вылезти в окошко обратно. Спустившись с пристройки на землю, он присел на каменный выступ в фундаменте, закурил и позвонил по сотовому телефону Каменеву.

Прошел и час, и второй, и третий, а людей и машин не убывало. Словно зрители съезжались на представление, не начинавшееся по неведомой причине. К полудню подъехала труповозка. Двое, присев у калитки, осторожно укладывали слепки следов в пластиковые пакеты. Адамишиных, вон та дача, под шифером… Бабка и сноха приезжали в такси.

Вон там он в прошлом году купил…. Каменев сидел на деревянной колоде возле пристройки — то прислушиваясь к разговору, то переключаясь на следственные действия, проводившиеся, с его точки зрения, слишком долго и нерасторопно.

Как назло, никого из прибывших оперативников он не знал, его тоже не знали, но представляться он не спешил — не видел в этом смысла. Сказал только следователю, что работает в сыскном агентстве. Решетников все это время из дома не выходил, его допрашивал следователь прокуратуры дотошно, но не предвзято. Следователь писал, перечитывал и снова писал, казалось, позабыв о Решетникове. Тот сидел на табуретке, положив смиренно руки на колени, и понуро ждал очередного вопроса.

И зачем было приезжать сюда, на дачу? Голоса разом смолкли, все, кто закончил работу, поспешно вышли во двор. Мимо Решетникова пронесли носилки с трупом Богданович, укрытым одеялом. А почему не пришла раньше? Дождалась бы, пока уйдет на работу, и пришла. Может, сам за ней кого-нибудь присматривать подрядил? Я о ней-то толком ничего узнать не успел.

Ясно, что самоубийца собственные следы затирать не станет. Пусть запросят принимавшую сторону. Богданович прибыл в Архангельск вчера в девять часов десять минут утра шестнадцатым поездом. Затем — ставни, их изнутри не запрешь. Остается засов — его снаружи не запрешь, кроме того, на нем четкие дактилоскопические узоры. Не сегодня-завтра мы узнаем, кому они принадлежат, но рупь за сто — самой потерпевшей. Что касается дорожки… Тряпку ведь нашли под кроватью, так?

Моросило, Богданович натоптала, а, судя по всему, была чистюлей… есть такой тип женщин, особенно из домохозяек. Взяла тряпку у двери, затерла следы…. А если он затирал их, уходя, то как тряпка под кроватью оказалась? Тряпки под углом не летают — не швырнешь из сеней, тем более что двери были заперты — и в сени, и в спальню.

Дождемся Богдановича, закончим обработку данных, получим результаты экспертизы, тогда и решим. Вернее, я решу без вас. А вам осмелюсь напомнить, что незаконные действия, нарушающие неприкосновенность жилища граждан, наказываются лишением свободы на срок до одного года, или исправительными работами на тот же срок, или штрафом в размере минимальной месячной оплаты труда, или увольнением от должности.

Так как мы в некотором роде коллеги — предлагаю на выбор. А чтобы ты у меня под ногами не путался, действие твоей лицензии на время дознания я приостанавливаю. Чтобы я путался у тебя под ногами, да еще бесплатно? По дороге удалялась толпа зевак, которым после отъезда труповозки все стало неинтересно. Решетников плюхнулся рядом на пассажирское сиденье. Тогда бы мы ничего не были друг другу должны. Застрелилась она или ее застрелили, рыбка с крючка сорвалась.

Избивали Фрола четверо или пятеро — точно он не сосчитал. Кулак вылетел из двери парадного подъезда, угодил в нос, ослепив и опрокинув, а потом его куда-то потащили, он сопротивлялся изо всех сил, пытался кричать, хватал за руки и за ноги напавших, мертвой хваткой вцепился в ремень сумки, сорванной с плеча. Били профессионально — наносили высокие точные удары ногами, он вскакивал, успевая засекать силуэты бандитов на фоне подсвеченного городом неба. Секунд через десять он уже отказался от попыток встать, прижал к груди чью-то ногу в тяжелом ботинке военного образца.

Били молча, только когда с противоположного конца улицы закричала женщина и груду копошащихся тел вырвали из мглы острые фары какой-то большой машины, один из бандитов крикнул: Но обо всем этом Фрол узнал много позже.

Не считая трещины в ребре, сотрясения мозга, кровоизлияния в области легкого, выбитого верхнего резца, надрыва связки в голеностопе и множественных ушибов, страшного ничего не произошло.

Ворчливый эскулап сказал, что профессиональные борцы с такими повреждениями уходят после каждого поединка. Еще эскулап сказал, что отделение травматологии не санаторий и чтобы Фрол готовился к выписке назавтра же.

Если он хотел таким образом подзадорить пострадавшего или успокоить его, то ничего из этих намерений не получилось: Фрол впал в депрессию и пролежал, уставившись в потолок, до самого окончания тихого часа, когда в сопровождении медсестры в палату вошел милицейский следователь в наброшенном поверх форменного кителя мятом халате.

Вопрос был, как говорится, на засыпку, Фрол думал об этом полночи и полдня; надежды на то, что он стал жертвой уличной шпаны или нападавшие преследовали цель ограбления, было мало.

Если же его предположения верны, значит… пленку все-таки нашли, проявили и по ней вышли на Рудинскую. О том, что могли с ней сделать разнузданные, неуправляемые ублюдки, которых он видел там, в лесу, на поляне, не хотелось даже думать. Писал явно врач — не понять даже, по-русски или по-латыни; в узких щелочках затекших глаз Фрол видел собственные ресницы вперемешку с кривыми чернильными значками. В описи значилась его одежда — все, вплоть до носков, сигареты, зажигалка, паспорт, редакционное удостоверение, связка из трех ключей от квартиры и от почтового ящика, деньги в размере ста семнадцати рублей и билет… черт возьми!

Билет на электричку, купленный на станции Голутвин. Он удивленно вскинул брови, как будто не видел раньше отметки о прописке, перевел взгляд на пострадавшего. Что-то в такой постановке вопроса настораживало, словно милиционер уже знал, что накануне избиения он домой не заходил. Врать было бессмысленно и бесполезно, тем более что ничего предосудительного Фрол не совершил, если не считать попойки с Ниной Рудинской в Белощапове, ну да за это пусть ей родители ремнем по заднице надают, а ему путаться не с руки, тем более что милиционер уже вертел в прокуренных пальцах билет.

В темноте прыгали кровавые чертики, в распухших веках пульсировала кровь. Следователь отреагировал на его всплеск весьма индифферентно. Вообще этот тяжеловесный мужчина за сорок, с редеющими каштановыми волосами, зачесанными на затылок, и круглым, гладко выбритым лицом на пострадавшего Неледина не давил, голоса не повышал — то ли понимал состояние избитого, то ли планировал отношения с ним всерьез и надолго.

Было ли похищено что-либо оттуда, мы узнаем после вашей выписки, а пока распишитесь вот здесь, пожалуйста… И еще — вот здесь…. Фрол не мог перечитать записанного следователем, да и не хотел — поставил закорючку сильно задрожавшей рукой. Он помотал головой, но сестра, пощупав его пульс, все же побежала за врачом, и через минуту-другую Фрол почувствовал, как руку повыше локтя стянул жгут, в вену вонзилась тупая игла, и его неудержимо поволокло в сон.

Проснулся он на закате. С помощью алюминиевой палки с резиновой подошвой отправился в туалет. Туго стянутая эластичным бинтом нога онемела, болели ребра и лицо, дышалось с трудом, но все это было ничем по сравнению с ощущением неотвратимой беды. Ощущение стало реальностью с известием, которое принес в девятом часу Стас Хижняк. Он появился в палате, нашел глазами Фрола и только после этого поздоровался с больными. Избитый приятель его веселости не разделил, вяло ответил на рукопожатие.

Звонил тебе все утро, а в обед следователь пришел. Что ты за гусь, не ездил ли куда в последние дни. Фотографии твои с немецкой фабрики смотрел, потом отправился к кадровикам.

У меня спрашивал, когда и с кем ты накануне уходил, не было ли при тебе вещей…. Ответил, что ушел в половине двенадцатого, при тебе была сумка с аппаратурой. Я ведь тебе триста пятую открывал, где ты ее оставил, вот и рассказал все, как было… А что?

Как будто не потерпевшего допрашивал, а обвиняемого. В чем он меня подозревает-то?